fif

Дверь им открыл сам хозяин. Почему то Глафира ожидала увидеть сухонького старичка в малиновом шлафроке, непременно с галстуком бабочкой на морщинистой куриной шейке, с крохотными ручками в россыпях стариковских веснушек и мудрыми, водянистыми от старости глазами. Мэтр распахнул перед ними высоченную дверь и заорал так, что откуда то сверху на чинное благолепие подъезда обрушилось эхо.
– Опаздывать?! – Мэтр вытаращил глаза, нисколько не водянистые. – Стервецы! Ждать вас, что ли?! Пошли вон отсюда!
Глафира сделала шаг назад. Дэн Столетов и друг Сапогов остановились в нерешительности.
– Стервецы! – раскатисто програссировал мэтр. – Штаны спущу и всыплю!
– Даня, – донесся откуда то чистый и ясный женский голос. – Пригласи гостей войти!
– Приглашай сама! – грохнул мэтр. – Не желаю! Сто раз говорил, не нужны мне эти сволочные журналисты!
Тут он вдруг заметил Глафиру. Что было дальше, Глафира помнила не слишком отчетливо. Великий режиссер Даниил Красавин вдруг преобразился, на самом деле преобразился, на глазах!
– Па а азвольте, – провозгласил он и, оттеснив Дэна и его друга, за лапку ввел Глафиру в квартиру. Рука под тонким кашемиром водолазки была горячей и твердой. – Па а азвольте, – повторил он и в мгновение ока снял с нее курточку.
Глафира размотала шарф, который мэтр принял у нее из рук как некую драгоценность, некую часть ее самое, и пристроил на комод, и провел рукой – без всяких старческих веснушек! – будто погладил.
Погладив шарф, он повернулся к Глафире и произнес серьезно:
– Опаздывать нехорошо.
– Прошу прощения, – сказала Глафира, завороженно глядя в его молодое, крепкое, загорелое лицо. Сколько ему может быть лет? Семьдесят пять? Семьдесят восемь?..
– Если б вы сейчас сказали «извиняюсь», – объявил мэтр, – я бы вас выгнал. Несмотря… ни на что!
Интересно, пронеслось в смятенной Глафириной голове, ни на что – это на что?..
– Как вас зовут?
– Глафира, – спохватилась она. – Я специалист по средневековой немецкой поэзии.
– Вы будете декламировать мне стихи? – весело удивился Красавин.
Понимая, что горит синим пламенем, вернее, уже погорела, Глафира моментально, но сбивчиво представила топтавшихся в дверях парней.
– Это фотограф Сапогов, он будет снимать. А это журналист Столетов, он будет писать.
– Прямо здесь?! – ужаснулся мэтр. – Он будет писать прямо здесь?
– Даниил, – сказали совсем близко, – не пугай детей! Проходите, пожалуйста. Сейчас Нина Ивановна подаст чай. И у тебя совсем нет времени. Через час приедет Кустурица. А Эмир никогда не опаздывает, ты знаешь!
Глафира была как во сне.
– И познакомь нас, наконец!
– Маша, это Сапогов и Петраков, один пишет, другой фотографирует.
– Столетов, – поправил глупый Дэн.
Великий режиссер махнул рукой:
– Какая разница! И так сойдет. А это Глафира, она чтец декламатор. Декламирует из немецких поэтов. А это моя жена Маша.
Жена Маша протянула узкую руку так, как протягивают для поцелуя. Глафира едва удержалась, чтобы не приложиться. Маша была хороша, но какой то чрезмерной, киношной, невсамделишной красотой. И одета она была как то… невсамделишно. Фотографии таких женщин можно встретить в старых журналах – Аристотель Онассис и Мария Каллас, Джейн Биркин и Серж Гензбур, Тонино Гуэро и его жена Лора.
На жене Маше был шелковый бурнус, расшитый райскими цветами, из под которого виднелись алые шаровары. Голова повязана косынкой туго туго, так что бледное, правильное, без единой морщинки лицо выступает вперед. Тонкая рука обвита, как лентой, широким золотым браслетом, и кажется, что эта хрупкая кость с трудом выдерживает тяжесть старинного золота. Перстни, по сравнению с которыми Глафирин бегемот был просто глупой поделкой, переливались на пальцах.
В отличие от жены «сам» был в водолазке и джинсах. Глафира тоже была в водолазке и джинсах. И друг Сапогов, разинувший на жену Машу рот. И Дэн Столетов, оскорбившийся на Петракова, тоже.

( Read more... )

– Да ить как сказать… Сама не видела, врать не стану. А как забеременела она, так синяки и стали появляться. По лицу то не бил, она же актриса, все бы увидали! Но так я ж с ней, с голубушкой, день и ночь. И в ванну ее сажаю, и ножки вытираю, и одеваю обуваю! От меня то не скроисси, что мне лицо! Видать, шибко он ребенка не хотел, вот и стал поколачивать.
– Этого не может быть, – сказала Глафира, с ужасом чувствуя, что верит, верит всему!
– И и, девка!.. В жизни всякое может быть! Только вот за что такому псу поганому такая лебедь белая достается, вот ить и спросить не у кого, окромя Господа нашего, Отца небесного. И жди ответа – не дождешься…
– А потом? Потом что было?
– А ничего и не было. Родила она до срока, пес тот в больницу и носа не показал. Мальчика из больницы сразу в учреждение забрали, а куда ж еще его?.. Ей работать надо, на лекарства да на содержание зарабатывать. А пес так ни разу на мальчонку то и не глянул. Какой никакой, а твой сын. Ты его таким сделал, твой крест! А ему и дела нету, разженился, и вся недолга!
– А где он… сейчас?
– Пес твой в геенне огненной, – опять рассердилась старуха, – а Володечка в интернате для слабоумных. Марина, голубушка, то и дело к нему в Смоленск ездит. Говорит, случай… ну слово какое то… ну когда не поможешь ничем, нельзя помочь…
– Патологический случай, – машинально сказала Глафира.
– Во во. Он и есть.
– А вы?
– Чего я?
– Вы ездите… к мальчику?
– И и, девка! Как тебя?! Глаша, что ли? Я, Глаша, если его увижу, так из меня сразу и дух вон! Да и Мариночка запретила. Никто, говорит, не смей! Я, говорит, одна за ним ответственная.
Старуха помолчала, пожевала губами.
– И такая силища в ней женская, – сказала она с тоской, – такая душевность да твердость! И вот поди ж ты… Опереться не на кого… А тута ты приперлась! – Бабка рассвирепела и даже полотенцем замахнулась. Но Глафира больше ее не боялась. Ей даже странно было, как это можно – бояться старухи?! Старухи можно бояться, когда не знаешь, что на самом деле страшно.
Огонь в камине почти погас, Глафире было холодно в разлоговском пиджаке, напяленном на лифчик, и ноги в мокрых носках, которые она так и не сняла, совсем заледенели. Вера Васильевна перемывала под краном чашки, поглядывала на нее искоса.
– Оставайтесь, – предложила Глафира равнодушно, – куда вы на ночь глядя поедете! Хотя у вас Марина, лебедь белая, вы ее бросить не можете…
– Не могу, – сурово подтвердила бабка, закрыла воду и вытерла руки.
– Тогда я вас отвезу. Одевайтесь.
– Как… отвезешь? Сама, что ль? – помолчав, спросила старуха. – А слуги твои чего?
– Нет никаких слуг, – отчеканила Глафира и поднялась. – Я сейчас, только документы возьму.
– Ты бы, девка, чего поприличней поднадела! Титьки чтоб прикрыть. Не ровен час, в милицию заберут в эдаком макинтоше то! – вдогонку ей велела старуха.
– Надену, – пообещала Глафира. Ей было все равно.
Когда она спустилась со второго этажа, Вера Васильевна в галошах, плаще и с саквояжем на коленях неподвижно сидела у дверей.
– Вот так то вот, – объявила она, завидев Глафиру, и тяжело поднялась. – Вот такая она, жизнь то.
– Кому жизнь, – возразила Глафира, гремя ключами. – Кому смерть.

С этими ключами выходило совсем уж непонятное и странное. Волошин всю голову сломал и никак не мог сообразить, где он напутал. Но где то же напутал! И разлоговская секретарша посматривала на него как то странно. Никаких вопросов не задавала, ясное дело, но… посматривала, и Волошина это беспокоило.
Каждое утро начиналось одинаково. Он стремительным шагом входил в приемную Разлогова, Варя, сосредоточенная и по утреннему деловитая, поднималась ему навстречу, улыбалась приветливой, казенной, учрежденческой улыбкой.
– Доброе утро, Варя, – говорил Волошин шутливым, казенным, начальничьим тоном. – Ну что? Сегодня пока об убийствах по телефону не сообщали?

( Read more... )

Да нет, с досадой возразили ветер и лес, в котором где то далеко бродил подросший лосенок. Нет же. Это именно твоя жизнь, и ты должна в ней разобраться. Поставить на прошлом крест и продолжать жить дальше. Только вперед – так, кажется, говорит твой Разлогов? Ну если ты, конечно, и впрямь не собираешься топиться!..
Глафира некоторое время постояла, длинно и протяжно дыша, и повернула к дому.

В ванне было невыносимо холодно. Вода была ледяной, хотя Прохоров, кажется, открыл кран с горячей? Этой ледяной горячей водой он поливал и поливал себе голову, и она текла по лицу и по шее, и гадкое трикотажное «неглиже», в которое он нарядился, было насквозь мокрым.
Под дверью стенала кошка Дженнифер, умоляла его выйти. А может, это не кошка умоляла, а прекрасная девушка Олеся, с которой он собирался долго и разнообразно!..
– Дрюня, выходи! – стенала кошка девушка. – Ну что такое, а? Ну ты прям чудной какой то! Как будто сам не свой!
Вот молодец девушка! Заметила его состояние.
Прохоров закрыл воду и, стуча зубами, содрал с себя мокрое «неглиже». Надеть было нечего, и он натянул халат, слабо пахнувший Глафирой.
– Ой, ну слава тебе боженька! Я уж хотела эмчеэсникам звонить, чтобы они тебя силой доставали! Дрюнь, ну что за дела, а? Ну что такое, а? Ну даже я из за кольца этого долбаного не так трясуся, как ты! Ну пропало и пропало, и ладушки! Ну ты же мне новое купишь, Дрюнчик?
– Нет, – сказал Прохоров, упал на кровать и закрыл лицо рукой. – Не куплю.
– Почему у? – поразилась бедная прекрасная девушка.
Прохоров думал.
Ну хорошо, допустим, допустим!..
Допустим, кольцо забрал Разлогов. Приехал хорошо провести время, небось вискарик свой привез, закуски, икры красной, Олеся это любит. Допустим, после игрищ в постели эта дура показала ему кольцо – ну чтоб хахаль понял, что у девушки есть еще и другие поклонники, и вот какие милые вещицы они дарят! Подари мне колечко! Допустим, Разлогов кольцо узнал. Еще бы его не узнать – такого уродства во всем мире больше не сыскать! Разлогов его узнал и, когда девушка Олеся удалилась «попудрить носик», кольцо из «коробушки» забрал. Допустим, допустим… Что дальше? Что было дальше?! Вот от этого самого «дальше» зависит вся его жизнь!
От мокрых волос подушка тоже стала противной и мокрой. Прохоров выдернул ее из за головы, швырнул в сторону и попал в Олесю, которая весело засмеялась и кинула ему подушку обратно – думала, игра такая.
Разлогова больше нет, следовательно, с этой стороны опасности тоже нет. Нет нет!.. Но если он забрал кольцо, что он с ним сделал? Вот, вот это самое главное! Прохоров весь затрясся, пошел мелкой дрожью. Что он мог с ним сделать? Да все, что угодно. Положил в карман, например, чтобы потом разобраться, как кольцо попало к Олесе. «Разбираться» он стал бы с Олесей, о ее связи с Прохоровым он ничего не знал. Да и никто не знал, и не должен узнать!
Что еще Разлогов мог с ним сделать? Вернуть Глафире?! Вряд ли! Как бы он объяснил ей, что забрал ее, Глафирино, кольцо у собственной любовницы?! Нет, пожалуй, самый важный вопрос – именно Глафира! Отдал он ей кольцо или не отдал! Если не отдал и оно пропало, значит, все в порядке. А если… отдал?! Что тогда?
Собственно, на этом кольце и была построена вся комбинация – и она почти удалась! Нет, она во всех отношениях удалась, но Разлогов умер, и оказалось, что комбинация была ни к чему! Все это было совершенно не нужно, потому что Разлогов возьми и умри, и все решилось само собой! Так просто, без всяких комбинаций.
Если Разлогов вернул Глафире кольцо, значит, он должен был что то ей объяснить – а как бы он стал объяснять? Он то ведь про комбинацию ничего не знал и мог только догадываться, как кольцо оказалось у Олеси. Он быстро бы догадался – и тогда конец всему, но он умер и ни о чем догадаться уже не сможет! Как вовремя он догадался умереть!
Прохоров схватился за голову – мокро, противно, холодно! И мысли такие же мокрые, холодные!
Фотографию Глафира точно видела, Прохоров об этом позаботился. Впрочем, это было уже не так и важно, ведь Разлогов то умер! Но Прохорову хотелось еще последнего штриха, так сказать, завершающего всю картину. Это было бы красиво, и потом, не пропадать же задумке! Все логично и по своему честно. Жена видит в журнале фотографии любовницы. Ей неприятно, но не смертельно. На пальце у любовницы – между прочим, юной, между прочим, прелестной – она замечает собственное кольцо. Она его узнает, конечно! Она оскорблена, и ее отношениям с мужем, и без того натянутым, приходит конец. Все рвется. Прохоров выиграл.
А… если Разлогов успел объяснить Глафире, что никакое кольцо Олесе Светозаровой он не дарил и это все подлог, значит, Прохоров проиграл! Глафира все сопоставит очень быстро – умная девушка, хоть и не так юна и прелестна, как Олеся! И тогда… конец.
Господи, лучше бы это идиотское кольцо утащил Дэн Столетов.
– Дрюнчик ик! Ну что такое? Ну подумаешь, какая проблема! Ну я уж и сама не рада, что тебе пожаловалась! Пропало и пропало!
– У меня жизнь из за тебя пропала, дура, – тускло сказал Прохоров. – Ну кто тебя просил ему показывать, а? Впрочем, что с тебя взять…
Олеся обиделась.
– Ты же меня не предупредил, – сказала она и сложила губки, – вот если б ты меня предупредил…
– Да откуда я знал, что он к тебе припрется и в твою дурью башку взбредет ему кольцо совать? Я же тебе сказал – только на съемку! А потом положить и не трогать его никогда!
– Так я же и не носила! Я его только дома… А Володечка ко мне и вправду только один разочек и приезжал! Ой, злой такой был, у ужас! Мы, говорит, с тобой, Олеся, должны, говорит, расстаться! А сам злющий злющий, как Бармалей. Дрюнь, посмотри, у меня здеся что? Прыщ, что ли, вскочил?
– Дальше что было?

( Read more... )

Жулькой – непонятно из каких соображений – она звала кошку Дженнифер, которая к ней всегда была благосклонна, не то что к Глафире.
Прохорову не хотелось разговаривать, да с ней вообще говорить было трудновато, ему хотелось затащить ее в спальню и там трахать долго и разнообразно – водка всегда так на него действовала! – но он знал, что беседовать все равно придется.
Когда Прохоров вошел в кухню, она уже сидела за стойкой и деловито капала водку в его чашку, даже губами шевелила, как будто считала. Ноги, положенные одна на другую, были совершенны. Из под юбочки выглядывала чулочная резинка, на которую Прохоров тяжело уставился. Груди, приподнятые корсажем, были как натянутый атлас, какие то меховые штучки на запястьях и на шее пахли теплыми цветочными духами.
Она оглянулась, рукой, свободной от бутылки, потянула Прохоров за «неглиже» и поцеловала в грудь, под шеей.
«Мне нужно с ней поговорить», – тупо подумал Прохоров.
– Ну что? Что папочка скажет за кексик? Хочешь? Фу какой бука! Жулька, почему наш папочка такой бука? Давай его развеселим! Мало того, что почти неделю тут чужую тетку держал, так еще и бука!
– Олесь, – сказал Прохоров, мечтая о том, чтобы долго и разнообразно, – ты что? Дура совсем? Какой тебе сейчас, на хрен, кексик?!
– Ну не буду, – тут же согласилась она. В конце концов кексик отлично можно и в ванной употребить, он от этого не протухнет. – Не буду, не буду! А что ты такой зелененький, Дрюнчик? Заработался? Укатали сивку крутые горки? Ну за тебя!
И она залпом проглотила водку. Атласные груди поднялись и опали.
– Олесь, какого… какого лешего ты приперлась в редакцию, да еще нашумела там, как последняя сукина дочь?
– Так это когда а а бы ы ыло!..
– Когда бы ни было! Я тебе велел тихо сидеть, а ты чего?!
Олеся снова капала в чашку водку и вся сосредоточилась на этом занятии. Прохоров бутылку отобрал и чашку принял.
– Ну Дрюня!..
– Куда делось кольцо?
Она посмотрела на него. Глаза у нее так блестели, что Прохоров подумал – должно быть, кексик она сегодня уже принимала!
– Я тебя спрашиваю, куда делось кольцо?
Она заморгала и сложила великолепные руки на великолепной груди.
– Так я же ж… Я ж потому до тебя и прибежала, что таки да, кольцо пропало! И вот что хочешь, а за этих твоих журналюг…
– Говори нормально! – прикрикнул Прохоров. – Хватит ломаться!
Олеся подхватила Жульку Дженнифер и прижала ее к груди. Кошка поглядывала вопросительно, но и не думала сопротивляться.
– Так я и говорю. Я тебе объясняю. Они приехали, и все было чики поки, и фотки я им все отдала, и ту самую тоже отдала…
– Я знаю, видел ее в наборе.
– В каком наборе?
– Неважно. Они приехали, ты отдала им фотографии, потом Сапогов тебя снимал, а Столетов брал интервью…
– Ай брось ты! Ну я тебе по телефону это все уже тыщу раз говорила! Потом они меня с кольцом фотографировали. Ну один фотографировал, а другой рядом стоял! И, между прочим, та ак на меня смотрел! – Она оживилась, потрясла Дженнифер и поцеловала ее в морду. – Та ак смотрел! Я думала, штаны снимать начнет, представляешь?
– Куда могло деться кольцо? – свирепо спросил Прохоров и забрал у нее кошку Дженнифер. – Парни утащить его не могли, ты это прекрасно понимаешь.
– Да почему не могли, конечно, могли! Да у них вид ни боже мой какой прекрасный! А оно у меня просто так в будуаре лежало, без всякой охраны! В кулечке бархатном и в коробушке! Да кто угодно мог влезть и схапать!
– Дура! – заорал Прохоров так страшно, что она отшатнулась, а Дженнифер с испугу брякнулась на пол. Внутри у нее что то громко екнуло. – Идиотка! Мало того, что бриллиант просрала, так еще в редакцию приперлась права качать! Тварь безмозглая! Где я теперь буду его искать?! У кого он может быть?! Что этот человек с ним станет делать?!
– Ну… носить, – пролепетала Олеся Светозарова и икнула от страха, – или в скупку сдаст… задорого…

( Read more... )

– Господи, вот спасибо так спасибо! А вы откуда знаете?.. Глафира Сергеевна, я вам так бла…
Глафира нажала кнопку отбоя и держала долго, пока телефон совсем не выключился. Огонь в камине пылал, и Глафире казалось, что это ее голова пылает и потрескивает в камине.
У Разлогова был ребенок, и он умер. Разлогов никогда не говорил ей о ребенке. Хотя, наверное, все знали! Даже какая то чужая женщина, журналистка, знает.
А Глафира нет.
Голова пылала, и нужно было как то остановить жар, треск и боль, пожиравшие ее.
Глафира отперла дверь, выходившую в сад, отодвинула щеколду и, навалившись, распахнула обе створки. На пальце полыхнул бриллиант.
Сырой осенний ветер охватил ее горячую голову, как будто положил на свое прохладное крыло. Глафира глубоко вздохнула, закрыла лицо руками и помотала головой.
И вдруг ей стало так страшно, что она вскрикнула и отняла руки.
Прямо перед ней стоял человек. Вместо лица у него была уродливая морщинистая неподвижная маска. Глафира поняла, что сейчас умрет.
Маска осталась неподвижной, только губы зашевелились:
– Ну вот и славно, – выговорили губы, и все смолкло, только ветер шумел в вершинах сосен.

Прохоров вошел, подхватил кошку Дженнифер, которая недовольно мяукнула, и внутри у нее что то гулко булькнуло.
– Сейчас, моя девочка, – пообещал он Дженнифер, – сейчас, моя радость! Все, все будет!
Дженнифер повела хвостом и отвернулась. Слава богу, один приехал! Эту свою с собой не приволок! Она меня сегодня трогала, даже, можно сказать, таскала, совершенно бесцеремонно, я потом еле отмылась! Полдня потратила, чтобы себя в порядок привести!
– Соскучилась моя девочка! Конечно, соскучилась! Ну ничего, ничего. Сейчас все у нас будет хорошо.
Ничего хорошего не было вовсе, и от предстоящего дела его мутило – прямо таки физически, тошнота подкатывала к горлу.
– Ничего, ничего, – приговаривал он, утешая то ли себя, то ли Дженнифер, – нам с тобой осталось потерпеть совсем чуть чуть.
Он волновался за Глафиру – нельзя было оставлять ее одну! Но как не оставишь, если ему необходим этот вечер, всего один – чтобы все наконец расставить по своим местам.
Он сильно нервничал, и кошка Дженнифер это чувствовала, мяукала недовольно. Когда он посадил ее на стойку, принялась немедленно вылизывать примятый бок, недовольно встряхивая ушами.
Прохоров навалил ей еды в миску с изображением очаровательных котят. За этой миской он специально ездил в магазин на Ленинский – чтобы у Дженнифер всегда во время обеда было хорошее настроение. Конечно, есть она не стала, и он ее уговаривал, довольно долго.
В квартире было тихо и пусто! Никого нет. Ты никому ничего не должен. Глафира, должно быть, лучшая из женщин, которые попадались ему в жизни, но как это все трудно! Как это… утомительно, честное слово. Любовь – такая же работа, как и любая другая, бесконечное приложение усилий. Нужно приспосабливаться, прилаживаться, ломать себя старого и выуживать из себя какого то «нового». Этот «новый» в чем то бывает похож на старого, а в чем то совсем другой. «Новый» Прохоров, проживший рядом с Глафирой несколько дней… подустал немного. Почему то рядом с ней ему было неловко, он все пыжился, приосанивался, будто на цыпочках ходил! Нет, им было отлично вместе – кажется, так пишут в романах, – но он все равно подустал. Глафира за ним «ухаживала» – подавала, убирала, варила кофе, провожала до дверей. Черт знает, то ли ей так нравилось, то ли ее Разлогов приучил! Вполне возможно, что приучил, с него станется. Он вообще был довольно… старорежимный, несовременный мужик! Вон какую печь у себя на даче воздвиг, как Емеля из сказки, хоть катайся на ней, да еще с беседкой, да еще с костровищем! Прохоров бывал на этой самой даче всего пару раз и каждый раз поражался. Надо же быть таким дикарем – дом в лесу отгрохал, какие то беседки костровища завел, собаку держал безобразную, из всех напитков предпочитал виски, а из всех развлечений хоккей, а после хоккея баню! С таким, наверное, с тоски на третий день сдохнешь, а чуть что не по его, так он кулаком по столу грохнет и на три дня на хлеб и воду. Вот бедная Глаша и подает убирает, до двери провожает. Впрочем, «бедная Глаша» на Разлогова никогда не жаловалась, особенно в таком… бытовом смысле, хотя Прохоров знал, что живется ей не сладко.
Одни разлоговские девахи чего стоят!
Про девах он зря подумал. Стало жарко ушам и скулам, даже щеки изнутри зачесались – от стыда.
От этого самого стыда он принялся совершать кучу ненужных мелких движений – погладил кошку Дженнифер, которой это совершенно не понравилось, переставил чайник с одного места на другое, аккуратно свернул полотенчико, брошенное Глафирой кое как, и посмотрел на себя в зеркало.
Андрей Прохоров был хорош собой и отлично это знал. В меру высокий, очень спортивный, загорелый, лицо мужественное, глаза, естественно, голубые. Ничего общего с Разлоговым. Непонятно, почему Прохорова все время тянуло с Разлоговым… соревноваться, и выходило так, что побеждал именно Прохоров, хотя Разлогов об этом ничего не знал!
Разлогов был «примитивный» – на сотрудников и подчиненных орал, когда бывал на производстве, лез во все дыры, про это даже газеты писали – и все над ним смеялись! Это что за демократия такая – хозяин, директор, гайки крутит, таскается по цехам в химзащите и лезет, лезет, куда ему не следует – и бессмысленно, и не по чину!.. Никакой светской жизнью он никогда не жил, только если уж очень «подпирало», посещал «обязательные мероприятия» – вроде открытия «ХимЭкспо», куда съезжались все отраслевики и премьер наведывался. Из «знаменитых и великих» дружил только с Димой Гориным, писателем, талантливым чрезвычайно, но, с прохоровской точки зрения, человеком до крайности неприятным. Общаться с ним было трудно – того и гляди, пошлет куда нибудь, да еще прилюдно, да еще от души, а на следующий день забудет и разговаривает как ни в чем не бывало. Прохоров Горина сторонился, а Разлогов с ним дружил, зачем – непонятно!
И девиц Разлогов любил чем примитивней, тем лучше. Лишь бы ноги подлиннее да грудь побольше, и лучше бы все время молчала! Женат при этом он был один раз на великой русской актрисе, а другой раз на Глафире, девушке умненькой, сложной и себе на уме. Что такие женщины находили в таком мужчине?! Деньги, деньги, и ничего, кроме денег.
Прохоров, напротив, слыл человеком «утонченным». По английски и по французски говорил легко и красиво, любил осень в Довиле, а зиму в Ницце, родстеры, орхидеи, знал, кто такая Рахель Рейсх, дружил с писателем Гектором Малафеевым, утверждавшим, что жизнь говно, и ждущим со дня на день конца света. Вместе с Гектором они посещали один и тот же спортклуб и качали там железо до седьмого пота. Гектор скрашивал ожидание конца света романами и романчиками с совсем уж никчемными малолетками, мастерски ваял тексты о том, что все бабы сволочи и шлюхи, а Россия погибла, и вороны кружат над ней, растаскивая белеющие косточки.
Прохоров искренне видел в малафеевском творчестве «знамение времени», предчувствие «скорого конца» и с удовольствием запивал головокружительные разговоры с Гектором французским коньячком.

( Read more... )

– А вы знакомы с Мариной Олеговной?
– Да. Очень поверхностно.
– Когда то говорили, что именно Владимир Разлогов оплачивает некоторые постановки, в которых Марина играла. Вы что нибудь об этом знаете?
– Нет.
– Господин Разлогов не посвящал вас в свои денежные дела?
– Нет.
– Но он давал деньги своей бывшей жене?
«Еще какие, – подумала Глафира. – Еще какие!»
– Если и давал, то меня в известность не ставил.
Журналистка помолчала. Спрашивать больше было не о чем.
Глафира приподнялась и кочергой помешала угли, моментально и весело вспыхнувшие.
– Тут ведь дело не в деньгах, – устало сказала журналистка Ольга Красильченко. – Дело в том, какой путь человек прошел! И что тут такого, я не понимаю! Да если б он ее с головы до ног золотом осыпал, все равно по ее таланту было бы мало! Чем больше талант, тем человек сложнее, что тут такого! А ребенок? – вдруг переменив тон, деловито спросила она.
– Какой ребенок?
– Ну это как раз не тайна! У Марины был ребенок и умер. Как она это пережила, бедная! А Владимир Разлогов о ребенке вспоминал?
– Нет, – железным, бетонным, картонным голосом сказала Глафира. – Не вспоминал.
– Ну мужчины вообще другие! Они чувствовать не умеют! Был ребенок, не было, он дальше живет как ни в чем не бывало!
…Только вперед, всегда вперед. Все, что позади, отработанный материал. Я делаю выводы, получаю уроки и иду дальше. Это как раз на Разлогова похоже!
– Ну еще раз простите, Глафира Сергеевна. Поймите меня правильно. Со звездами очень трудно общаться. Марина Олеговна хоть… настоящая! А бывает, знаете, какая нибудь дрянь, мелочь, а строит из себя королеву Елизавету!
– Бывает, – отозвалась Глафира. В висках у нее стучало.
– Мой племянник вообще в жуткую историю попал, как раз с такой вот дрянной дешевкой! – Журналистка вздохнула. Видно, устала и ей хотелось излить душу. – Он на интервью поехал, а у нее какой то бриллиант пропал! Так она его чуть в краже не обвинила! Он тоже журналист, талантливый, хороший мальчик! Мы его с сестрой вдвоем растили, и чтобы он чего то там украл, ну это ни в какие ворота не лезет! Вот к такой стерве на интервью попадешь, и тебя после в тюрьму отволокут!
– А где работает ваш племянник?
– В журнале «День сегодняшний». Хорошее издание, солидное, но, бывает, и они пишут про всяких…
– Как его зовут? – перебила Глафира.
Стучало теперь не только в висках, но и в затылке, под волосами.
– Дениска, – удивилась журналистка и зачем то объяснила: – Мы с сестрой Драгунского читали, и нам имя очень нравилось! А что? Вы его знаете? Денис Столетов его зовут!
– А девушку, у которой бриллиант пропал, зовут Олеся Светозарова?
– Откуда вы знаете?!
– Я немного знакома с главным редактором, – сухим тоном пробормотала Глафира.
– Девушка, миленькая, – вдруг запричитала журналистка Оля Красильченко, – вы скажите ему, что Дениска ничего не брал, ничего! Он не мог, никак не мог! Он нормальный, хороший, честный мальчик! Глафира Сергеевна, вы ведь можете ему сказать? У них там в журнале скандал ужасный, и Дениска переживает очень!
– Я скажу, – пообещала Глафира. – А вы не переживайте. Кольцо нашлось. Ваш мальчик ничего не крал.

( Read more... )

– Отвезите меня в Москву, – вдруг попросила Глафира и наклонила голову, чтобы не видеть его лица. – Мне невмоготу здесь что то…
Волошин не ожидал такого поворота и растерялся.
– Да ради бога, – пробормотал он таким тоном, как если бы бормотал «отвяжитесь от меня».
– Тогда я… соберусь, – и Глафира мило улыбнулась в сторону. – Я умею собираться быстро.
– Да ради бога, – глупо повторил Волошин.
Глафира пошла было к готическим двустворчатым дверям, но остановилась на полдороге.
– Кофе не предлагаю, – сообщила она. – У меня и чашек то чистых не осталось.
– Спасибо, я недавно пил.
Это было чистой воды вранье, но ему не хотелось, чтобы она его угощала. Это было бы… уступкой, а уступать он не собирался.
Глафира еще постояла, словно что то хотела сказать, повернулась, чуть не упала, схватилась бледной, отдающей в зелень рукой за полированные широкие перила, и Волошин вытаращил глаза.
Завитки светлых, почти белых волос пониже макушки у нее были красными, все в свежей крови. Волошин, кажется, даже ахнул тихо, не по мужски.
– Что? – тревожно спросила Глафира Сергеевна и оглянулась по сторонам, не понимая, что он такого увидел. – Что случилось, Марк?!
– У вас… вон там… на голове…
– У меня на голове? Что? Рога? – Она пощупала волосы, отняла руку и взглянула на свои пальцы. – Кровь, – сказала она с некоторым удивлением и потерла подушечки, растирая красное и липкое. – Это, наверное, когда меня стукнули! А что вы так побледнели, Марк? Или вы вида крови не выносите?
– Вы… выношу, – выдавил Волошин, старательно отводя глаза. – Может, все таки врача вызвать? Раз у вас там… рана?
– Марк, вы прекрасно знаете, что вызывать врача нельзя! Или вы хотите, чтоб завтра во всех газетах написали что то вроде: «Приехавшая «Скорая» застала вдову Владимира Разлогова с травмой головы, а его заместителя в обмороке»?
– Я не в обмороке, – возразил Волошин сухо.
Она была права. Какого сейчас вызывать врача, когда новость «номер один» – внезапная кончина главы «Эксимера», – еще не остыла, не отступила на второй план, не перестала будоражить умы и сердца журналистов?!
Умы куриные. Сердца холодные. Ну уж какие есть!
Глафира опять повернулась, чтобы идти, и опять от вида ее волос на Волошина накатила дурнота. И сердце забилось как то странно, с перерывами. Стукнет и молчит. Стукнет и опять молчит.
– Перевязку все равно нужно сделать, – сказал он, преодолевая дурноту. – Заедем в офис, у нас есть медпункт…
Глафира ничего не ответила.
– Вам в Москве куда? – спросил Волошин сухо. – На квартиру?
– Что за ефрейторский вопрос, Марк? – удивилась Глафира. – Какая вам разница?
– Никакой, вы правы.
– Мне нужно заехать к… Марине Олеговне и непременно сегодня. Вы меня к ней завезете.
Волошин ничего не понял.
Ей нужно к Марине?! Бывшей разлоговской жене?! И непременно сегодня, с разбитой головой?!
– Как скажете.
Она вошла в дом и, кажется, стала подниматься по лестнице, когда у нее зазвонил телефон. Волошин, услыхав заливистые трели, бросился следом, бесшумно вошел и встал так, чтобы его точно не было видно с лестницы.

( Read more... )

По ее шее прошла судорога, поднялись и опали ключицы, и Глафира резко села. И в ту же секунду стала заваливаться назад и повалилась бы, если б Волошин ее не подхватил.
Он подхватил и посадил ее прямо.
– Глафира Сергеевна, что с вами?! Вам плохо?
– Хорошо.
– Что?!
Она опять гулко, с судорогой сглотнула и повторила отчетливо:
– Мне хорошо.
Придерживая за плечи, Волошин пытался держать ее прямо, но она все заваливалась.
– Вы что? Упали?
– Меня ударили.
– Кто?!
Она открыла глаза, уже не такие мутные, но все же достаточно бессмысленные.
– Кто вас ударил, Глафира?!
Словно из последних сил, она пожала плечами.
– Вы вышли из дома, и вас ударили?!
Она кивнула.
Волошин неловко, под мышки, подтащил ее к балюстраде и кое как прислонил.
– Я посмотрю. Вы можете сидеть?
Не отвечая, она снова закрыла глаза. Он обошел ее и осторожно вошел в дом.
В огромном – на самом деле огромном! – зале на первом этаже было тепло и пусто. Волошин стремительно огляделся.
Плед на диване, забытая кофейная чашка, трубка городского телефона на полу. Волошин аккуратно поднял трубку и нажал кнопку. Трубка не отозвалась, то ли разрядилась, то ли телефон был выключен. Зато телевизор работал! По бескрайней телевизионной глади скакал Михаил Пореченков в роли агента национальной безопасности Лехи Николаева. Он бодро скакал, раскидывая врагов разящими взмахами рук и ног. Кажется, в зубах он еще держал пистолет и разил неприятеля из пистолета тоже. Спецназ ему помогал. Волошин ему позавидовал. В его распоряжении не было ни пистолета, ни спецназа.
В камине осталась гора остывшей золы, видимо, разлоговская вдова его не чистила, а дверь в кабинет была закрыта.
На стойке, отделявшей так называемую кухню от просторов средневековой залы, залежи грязной посуды, остатки какой то еды, начатые и брошенные пачки кофе, просыпанное печенье, крошки, бумажки!..
Волошин терпеть не мог неаккуратность, особенно… женскую. Особенно такую… нарочитую, похожую на специальную октябрьскую демонстрацию для окружающих – я горюю, я страдаю, вот же и посуда не мыта, и камин не чищен!..
И, конечно, нигде никого.
Волошин взбежал по лестнице и для проформы с площадки осмотрел второй этаж, хотя что он мог увидеть?! Не обходить же все комнаты, а также третий и цокольный этажи!
Волошин вернулся на первый этаж, на ходу покосился в сторону распахнутых двустворчатых дверей, за которыми маячило нечто неопределенное – разлоговская вдова, сидевшая на ступени, – вошел в небольшую комнату рядом с кабинетом.
Здесь был «мозговой центр» замка Владимира Разлогова. Негромко гудел сервер, темнели мониторы на стене, прикрытые железной дверцей, тянулись ряды электрических пробок, сюда же сходились кабели от камер видеонаблюдения.
Неизвестно зачем Волошин пробормотал:
– Простите! – и включил ближайший монитор.

( Read more... )

Он посидел, положив руки на руль, – почему то ему страшно было будить это, вставлять ключ, заводить мотор, слушать, как он работает. Страшно и еще немного стыдно, что он так волнуется.
– Как называется эта машина?
– “Ягуар Эс тайп Эр”, – бодро сообщила блондинка. – Мощность четыреста лошадиных сил. Разгон до ста километров в час пять целых четыре десятых секунды.
Но Троепольскому было наплевать на разгон. Он еще посидел, справляясь с собой, потом выбрался наружу и спросил, стараясь не смотреть на Полину:
– Можно… купить эту машину?
– Вы больше не хотите ничего посмотреть? – осведомилась дама. – Вот есть еще “Ягуар”…
– Нет, – перебил ее Троепольский и улыбнулся, извиняясь, – спасибо. Мне хотелось бы именно эту. Можно это как то устроить?
– Ну конечно, – уверила дама. – Оформление займет какое то время, разумеется.
– Разумеется, – весело согласился Троепольский. Он уже почти справился с собой. – Большое спасибо, мне понравилась… эта машина.
Все время, пока подписывали бумаги, пили скверный кофе, ждали каких то нужных людей, без которых дело не двигалось, Троепольский думал только об этой машине. Она стоила бешеных денег и, наверное, была абсолютно не практична во всех отношениях, но какое это имело значение!
В ней были шик, и мощь, и английская добропорядочная сдержанность, и власть, и еще что то трудноопределимое – ветер дальних странствий, запах бешеной скорости, серая лента шоссе, цветущий вереск на обочине, низкое небо и уверенность в том, что ты победил.
Именно этой уверенности Троепольскому так не хватало в последнее время!..
Они вышли из салона молча – промышленный район, складские помещения напротив, залитый водой тротуар – и, как по команде, закурили, стараясь не смотреть друг на друга.
Потом посмотрели и разом отвели глаза.
– Ты… выбрал хорошую машину, – еще помолчав, сказала Полька. – Она тебе подойдет. Это прямо… твоя машина.
Еще полдня назад он был уверен, что ему не нужна никакая машина. Что происходит с его жизнью в последнее время?!
– Спасибо, – буркнул Троепольский.
– За что?..
– За то, что привезла меня в такое… сказочное место.
– Пожалуйста.
– Нам надо на работу. Там, наверное, все на ушах стоят.
– Поедем?
Он докурил, тщательно потушил окурок и бросил его в урну.
– Полька? – Что?
– Зачем ты уволокла договор с Уралмашем? – Он посмотрел ей в лицо. – У меня дома был договор. Ты еще спрашивала, откуда он взялся, а я сказал, что с работы. А ты сказала, что я никогда не беру домой договоры, а этот взял. Зачем ты его уволокла?
И тут она ему соврала – он понял это, как если бы на лбу у нее засветилась надпись: “Я сейчас тебе совру”.
– Я не брала, Арсений, – фальшиво сказала она. – Ты, наверное, сам его куда нибудь засунул и не можешь найти.
Он пришел в отчаяние.
До того самого момента, когда он курил на крылечке компании “Муса моторс”, он понятия не имел, что может прийти в отчаяние.
– He смей мне врать! – заорал он так, что девушка, сидящая за конторкой и закрытая от них тремя слоями толстого стекла, подняла голову и переложила телефонную трубку с одного плеча на другое. – Не смей! Ты забрала договор! Зачем?! Зачем он тебе, Полька?! Макета то все равно нет!

( Read more... )

– Десять лет все было в порядке, да? А теперь они не поделили! Так не бывает!
– Откуда ты знаешь, как бывает? И потом… о чем еще они могли говорить?!
– Понятия не имею! – заорал наконец Марат.
– Вот и я не имею. Но Троепольскому надо сказать. – Белошеев подумал и добавил: – Вот он приедет, и скажи. Не сдрейфь только.
– Ладно.
– Не ладно, а скажи!
– Да скажу!
Ничем не помог Марату этот разговор, только еще больше его взбудоражил, и в желудке от него почему то стало гадко, словно Марат целый день глотал не кофе, а смолу.
Белошеев быстро соображал. Хорошо, что Марата принесло с такими известиями.
Пожалуй, финал всей драмы станет даже более феерическим, чем Саша планировал поначалу. Пожалуй, несколько оглушительных аккордов еще можно будет добавить, и он окажется не просто победителем, а единственным победителем, потому что теперь он знает, что нужно, чтобы добить их – всех сразу.
Нет, не всех. Тех, что остались в живых.


* * *

Троепольский скатился по ступенькам, выискивая свою – то есть Полькину – машину. Телефон зазвонил в самый неподходящий момент, когда он балансировал на краю огромной снеговой лужи. Он полез в карман, баланс нарушился, и Троепольский со всего размаху шлепнул в самую середину. Кроссовок моментально промок, и носок промок, и мокрым холодом обожгло ногу. А, черт побери!..
– Да! – Кенгуриными прыжками он доскакал до противоположного берега водного препятствия, ухватился за кустик и теперь рассматривал свою ногу, поминутно рискуя съехать обратно в лужу.
– Арсений? Голос он не узнал.
– Да, я.
– Здравствуйте, это Лера Грекова.
Та самая Лера, которая не племянница, а дочь.
– Здравствуйте, Лера.
– Арсений, мне нужно с вами увидеться. Троепольский удивился:
– Прямо сейчас?
– Вы не можете?
– Сейчас я стою в луже, – проинформировал ее Троепольский, быстро прикидывая, что ей может быть от него нужно, – пока не выберусь, не смогу. Или обязательно сейчас?
– Нет, не буквально сейчас, но сегодня. Пожалуйста, Арсений. Мне нужно с вами поговорить.
– Давайте поговорим, конечно. Приезжайте в контору. Вы уже там были, дорогу найдете.
– В конторе неудобно, – твердо сказала Лера. Троепольский все рассматривал свою ногу. – Лучше вы… приезжайте.
– Куда?

Очень качественные двери - http://www.chudodveri.ru/catalog/55/93, по вполне разумной цене, рекомендую!