fif

– Значит, так. Вчера Юра возил меня в город. И только мы выехали за ворота, вдруг откуда ни возьмись Петр Мартынович. И почему то на нашей дороге стоит!
– А тебе, конечно, жалко, что он на нашей дороге стоит, – тихонько заметила Анфиса.
Бабушка высокомерно задрала подбородок.
– Мне не жалко, только он там отродясь не стоял! На его участок с нашей дороги попасть никак невозможно! Как он туда забрел? Да и вид у него был… причудливый.
– Какой?
– А такой, что он был… неглиже.
– Как?!! Голый?!
– Анфиса, это неприлично! Разве девушка?..
– Клава, современные девушки все распущенные, это я тебе точно говорю, как современная девушка. Кроме того, Петр Мартынович без штанов меня решительно не привлекает!
– Анфиса, он не был без штанов!
– Бабушка, ты сама сказала!..
– Я сказала – неглиже.
– А что это значит?
– Кому нибудь налить чаю, а то остынет!
– Добавьте мне, Клавдия Фемистоклюсовна. Стоит наш Петр Мартынович в исподнем и вроде даже… покачивается немного. Ну, думаю, как видно, гуано себя показывает, которое он день и ночь нюхает! А Юра мне: что то вид у него больно бледный, может, плохо ему? Ну, пришлось остановиться. Может, и в самом деле человеку плохо?
Марфа Васильевна поднялась, взяла с дивана большой белый платок с ажурным краем, накинула на плечи и пересела в качалку.
– И дальше что, бабушка?
– А дальше смотрим мы с Юрой – и вправду не в себе он. – Бабушка покрутила рукой возле лба. – Как в бреду. Юра ему: как ты сюда попал, мол? А он отвечает: не помню, не знаю… Ну, повезли мы его домой к нему.
– Да ты что? – поразилась Анфиса. – Петра Мартыновича?! К нему домой?!
Бабушка повела плечом:
– А что тут такого? Он же сосед? Если у него беда какая, разве я помочь не могу?!
– Можешь, можешь, что дальше то?
– Ну, подъехали к дому. А участок то, – не удержалась бабушка, – как концлагерь, на зоны расчерчен, и в каждой зоне по парнику! Дорожки по линейке, и в углу куча навоза! Уже запасся!
– Бабушка, тебе не должно быть никакого дела до его навоза. Ты можешь себе позволить жить без навоза, а он не может!
– А в доме…
– Бабушка!
– Ну ладно, – быстро согласилась бабушка. – Не буду. Юра его на диван уложил, а Петр Мартынович вдруг вцепился в него и умоляет: не уходите, Христом богом прошу, потому что, если вы уйдете, тут оно меня и достанет!
– Кто?!
– Кто, кто! Привидение, вот кто!
Анфиса почувствовала легкий холодок в шее. Как будто подуло слегка.

( Read more... )

Машинка фыркнула, как будто мотнула башкой, переступила копытцами и рванулась из под светофора вперед. Анфиса взглянула в зеркало заднего вида, улыбнулась оставшимся позади соперникам, перестроилась в левый ряд и прибавила скорость.
Она любила ездить быстро и никогда не отказывала себе в этом удовольствий. Бабушка Марфа Васильевна, которую она то и дело возила «в город» на старой машине – попить кофейку и прикупить новые туфли или брюки, – оценив внучкину езду, купила ей новую.
– Я слишком стара, – заявила она безмятежно, – чтобы мне еще за тебя волноваться, когда ты в этом корыте колупаешься! И что такое? Я что, не имею права подарить тебе машину?!
Анфиса даже не стала ломаться и делать вид, что ни за что не примет подарок.
Машинка – английская, добротная, похожая на картинку 30 х годов – показалась ей верхом элегантности и лукавства. Несмотря на консервативную и сдержанную внешность, она оказалась приемистой и быстроходной, и Анфисе доставляло прямо таки чувственное удовольствие на ней ездить.
Даже приемник был соответствующий – как будто ламповый, с зеленой стрелкой за чуть мутноватым стеклом панели, с латунными ручками.. Потом оказалось, что его Марфа Васильевна заказывала отдельно, высмотрев по каталогу.
Вот какая у нее бабушка!
Анфиса притормозила и повернула направо.
Дорога шла сначала через поле – и тут ее Анфиса не очень любила, а сразу за перелеском начинала любить очень сильно. Двухрядная ухоженная шоссейка ныряла сначала в рощицу, где были перепутаны березы и елки, потом сваливалась к речке, от которой весной и осенью по вечерам поднимался густой белый туман, а потом выбегала в поля и холмы – до самого горизонта. Весной, когда снег сходил с вершин холмов, здесь было как то особенно просторно и чисто и пахло талой водой, прошлогодней травой и землей, а островки темного ноздреватого снега еще лежали в низинах, проткнутые ломкими стрелами черной травы. Иногда Анфисе удавалось увидеть зайца. Зимой он был белый, а весной и осенью облезлый, серо болотный, и Анфиса его очень жалела – небось холодно ему, и страшно, и нужно бежать, чтобы не пристрелили от нечего делать охотники, чтобы лисица не догнала. В этих местах всегда водились лисицы. Бабушка видела, и Юра видел, а Анфисе не довелось.
Она выключила приемник, распевавший про французскую любовь хриплым голосом Эдит Пиаф, и опустила стекло. Воздух был холодный и острый, колол глаза и легкие. Анфиса открыла рот и подышала немного – от холода сразу заломило зубы и лоб, зато все дурацкие мысли, разложенные было по полочкам и обдуманные со всех сторон, заледенели, покачались покачались на своих полках, покатались и разбились вдребезги.
Она поехала помедленнее, подставив ветру лицо и мечтая, как она сейчас станет вкусно ужинать и расспрашивать бабушку о собаке Баскервилей, слушать ее истории, и поддакивать, и ахать, а потом ляжет спать – нигде и никогда она не спала так хорошо, как в бабушкиной усадьбе.
Дорога вернулась в лес, и здесь следовало еще раз повернуть направо. Поворот был не слишком приметный, и над ним висел новенький «кирпич» – въезд запрещен. Собственно, въезжать никто и не пытался, но бабушка очень настаивала на том, чтобы знак был, и Юра, поставив на ноги всю местную поселковую администрацию, добыл его.
Анфиса очень веселилась такой бабушкиной настойчивости.
– Ты что? – спрашивала она. – Секретный объект?
– Ну и что? – воинственно вопрошала Марфа Васильевна. – Если всякий захочет здесь поворачивать, что мы будем делать?
– Да никто не захочет, бабушка!
– А ты почем знаешь? И так с той стороны нам дач понастроили! Еще не хватает, чтобы они здесь на своих машинах ездили!
«С той стороны» означало, что лет тридцать назад местный дачный кооператив оттяпал себе значительный кусок леса и появились дачи – не такие, как у Марфы Васильевны, а просто домики на участке. И Петр Мартынович, доставлявший бабушке столько хлопот своим «гуано», явился тогда же, бабушка этот кооператив терпеть не могла.
Ее бы воля, она бы всех повыгнала с участков, дома снесла, кое где насадила бы яблонь и сирени, а остальное оставила под лесом. Владения обнесла бы забором и принимала у себя лишь редких знакомых.
Тогда, тридцать лет назад, здесь была глухая глушь, и бабушкина усадьба еще не была усадьбой – просто большой и запущенный участок со старым домом, доставшимся Марфе Васильевне в наследство от деда. После революции дом у него не отобрали и в пользование пионерам не передали – то ли потому, что он стоял все таки далековато и от Москвы, и от поселка Аксаково, то ли потому, что в поссовете кто то прошляпил, то ли еще почему то.
Шоссейка сузилась, сошлась в однорядную, перелетела через мостик над ручьем и уперлась в ворота.
Ворота были сказочные – каслинского литья и до небес. Анфиса улыбнулась. Эти ворота словно первый привет от бабушки. Просто так их было не открыть, нужно сначала совершить некий шаманский ритуал, и его всегда совершал Юра – из дома.
Если его не было на месте, то есть рядом с кнопкой, которой ворота открывались, Анфиса простаивала под забором по полчаса. Бабушка на телефон отзывалась не всегда – все зависело от ее настроения или занятости, а не предупрежденный заранее Юра мог быть где угодно.
На этот раз, как только машинка приблизила к литым завиткам аристократическое английское рыльце, ворота стали медленно отворяться, и за ними открылся парк, и желтыми веселыми огнями зажглась по краям подъездная дорожка.
– Э гей! – закричала Анфиса в камеру, хотя точно знала, что Юра ее не слышит. – Э гей, это я приехала!!!
Как только щель стала достаточно большой, чтобы в нее могла протиснуться машина, она нажала на газ, так что ее мягко толкнуло назад, а шины взвизгнули, и влетела на участок.
Впрочем, бабушка бы страшно оскорбилась, если бы услышала, что ее усадьбу обозвали участком!
От ворот дома не было видно, и подъездная дорожка петляла между соснами, словно специально запутывала следы. Потом деревья расступились, открылся дом – двухэтажный, широкий, всегда напоминавший Анфисе дворец «Монплезир» в Петергофе.
Все, что перестраивалось, затрагивало только «внутренности» дома – снаружи он навсегда остался таким, каким его построил прапрадед, году примерно в тысяча восемьсот восемьдесят шестом. Когда то были флигели, стоявшие боком к дорожке, и еще купальни на Клязьме, которая лежала в двух шагах, и еще конюшни, и какие то службы, и ничего не осталось, конечно.
Не снижая скорости, Анфиса лихо обскакала клумбу, потом осадила своего «британца», заглушила мотор, похватала с соседнего сиденья сумочку и журналы и выбралась наружу.

( Read more... )

– Но не проходит же! Вы же сказали: часто темнеет в глазах. В следующий раз, когда вы так упадете… мордой в забор, – она намочила марлю дистиллированной водой из большой стеклянной бутыли и оценивающе посмотрела на его разорванную щеку, – вас ограбят или… еще что нибудь похуже.
– Да чего хуже то?!
– Убьют, – выговорила она хладнокровно. – Сходите к врачу.
Он вздохнул и спрятал карточку в нагрудный карман испорченной рубахи.
– Умойтесь, только осторожно, иначе все опять закровоточит. Давайте я вам помогу.
Он поднялся – Анфиса придерживала рукой угол полки, чтобы ненароком опять не треснулся! – шагнул и нагнулся над раковиной. Он умывался и смотрел в зеркало – изучал не столько себя, сколько Анфису за плечом, которая деловито прибиралась на столе, собирала бинты и пузырьки с перекисью и зеленкой.
Она чувствовала его взгляд, но позволила себя рассмотреть.
У него были умные и быстрые глаза.
– А как вас звать, девушка? Вы же меня… того – почти что от смерти спасли, а я… того… не знаю, как вас звать.
– Меня зовут Анфиса.
– А меня Илья. Решетников Илья. У меня… бизнес.
Она хмыкнула, не в силах удержаться.
Вот зачем он сказал, что у него бизнес?! Затем, что мужик без бизнеса – все равно что мужик без штанов – почти что и не мужчина?! Она видит его в первый и последний раз в жизни – бог даст! – какое ей может быть дело до того, бизнес у него или нет?!
Доблестный рыцарь, сэр Квентин, убивший в последнем крестовом походе трех сарацинов, поскакал к пределам Паннонии, чтобы убить турка, а потом еще в Каледонию, чтобы заколоть там каледонца, что свидетельствует о бесконечной доблести сэра Квентина!
Бизнес у него, надо же!..
– А если мне медицина лекарств каких нибудь пропишет, я, девушка, к вам приду. То есть, Алина.
– Анфиса.
– Извиняюсь.
– Ничего страшного. – Господи, хоть бы ушел уже!
Последовала некоторая пауза, словно он позабыл, о чем говорил.
– Договорились, да, девушка?
– Договорились, – согласилась она любезно и настежь открыла дверь в коридор, что означало – прошу вас, или, по простому, проваливай!
Он протиснулся мимо нее, косясь и пятерней закрывая испачканную рубаху, чтобы не задеть ее крахмальный белоснежный халат – вежливый и культурный мужчина!
Анфиса повела его к двери, забежала вперед и распахнула перед ним дверь в торговый зал. Все замерло, как в плохом кино, пока они медленно медленно шли через зал, пока он медленно поворачивался к ней, кивал ей сверху вниз и брался за ручку двери. На крыльце он застегнул пиджак, долго шарил в нагрудном кармане, искал что то. Не нашел, тяжело сошел со ступенек и пропал из виду.
Плохое кино кончилось.
Анфиса повернулась и оказалась нос к носу Лидой и Таней Тимофеевой.
– Вы чего, девочки?
– Надо было милицию вызвать, – заявила Лида и взглянула на Таню, ища поддержки. – Мало ли кто это! Может, бандит!
– Не похож он на бандита.
– А ты почем знаешь? – язвительно осведомилась Лида. – Или ты с ними на короткой ноге?

( Read more... )

– Я не знаю, – растерялась Наталья. – Витаминки, конечно, необходимы растущему организму, а насчет ума…
– Но в рекламе ясно сказано, что умнеют! Или вы мне не то подсовываете, девушка? Петя, вытащи палец из носа! Там же ясно говорится – он наша гордость!
– Нет нет, точно. Вам нужны эти витамины.
– Да зачем мне просто витамины, мне надо, чтобы как в рекламе, чтобы гордость и чтоб он рисовал!.. Рисовать совсем не умеет! Как будто руки другим концом приделаны!
– Попить витамины очень полезно, опять вступила в дискуссию Анфиса, – но с рисованием это никак не связано.
– А вас, девушка, не спрашивают! Что вы все суетесь?
– Я не суюсь.
– Вот и не суйтесь! А сколько надо пить, чтобы поумнеть?
– Да я точно не знаю, но там инструкция есть, и в ней норма ежедневного приема, – успокоила ее Наталья, подцепила ногтем крышку и показала. Внутри действительно была инструкция. – Вы почитайте и все поймете.
– А вы почему не знаете, девушка? Или вы мне не то подсовываете?!
– Да все то! Как в рекламе. Вы берете или нет?
– А от него точно умнеют?
Анфиса поняла, что конца этому не будет никогда, и решила предоставить Наталье самой разбираться. Ведь она первая догадалась, что это за препарат волшебный, от которого «умнеют и рисуют», пусть теперь и расхлебывает!
Искренняя и безграничная вера телезрителей и радиослушателей в рекламу поражала Анфису до глубины души.
Ну ведь в здравом уме и твердой памяти человеку должно быть понятно, что невозможно похудеть путем ношения специальных штанов, к примеру! Ведь если бы было можно, человечество, нарядившись в чудо портки, навсегда распрощалось бы с проблемой лишнего веса! А бедные стесняющиеся тетеньки с кривыми зубами, настиравшие целую кучу чужих белых вещей, которые нелепо выкрикивают: «Только „Глайд“!»? А волосы, которые привязывают к бамперу грузовика, чтобы доказать, что они стали «еще сильнее и еще длиннее»?! Что значит – «еще сильнее», вот вопрос? А когда были «менее сильными», выдерживали только вес легкового автомобиля?!
Анфиса вздохнула, искоса посмотрела на Наталью, которая все пыталась втолковать покупательнице и Пете, продолжающему изыскательные работы в своем носу, что вряд ли от витаминов он необратимо поумнеет, и продала средство от головной боли и но шпу.
За будущей гордостью отечественной науки Петей и его высокообразованной мамашей уже выстроилась небольшая очередь. Наталья слегка занервничала, но мамаша была кремень и позиций сдавать не собиралась. От Натальи требовалось твердое обещание, что Петя поумнеет, как только «пройдет курс», которое Завьялова дать никак не могла.
За аптечной дверью вдруг произошел какой то шум, движение, и девушка с зонтиком под мышкой тоненько взвизгнула, что то загрохотало, и охранник выглянул из за своей загородки: глаза у него округлились, как у маленького. Истерически задребезжал колокольчик, который заведующая привезла из какой то дальней поездки и пристроила над дверью, чтобы было «как в замке». Петя внезапно вынул палец из носа, уборщица Нина истово закрестилась, а Наталья Завьялова бедром задвинула кассовый ящик с деньгами и налегла грудью на аппарат, закрывая телом аптечное достояние.
В аптеку ввалился молодой мужик в залитой кровью рубахе. Ладонью он прижимал висок и щеку. Все шарахнулись от него в разные стороны, и он как то в одну секунду оказался в полном одиночестве в залитом солнцем аптечном зале, и Анфиса видела только, что из под его пальцев, как в замедленной съемке, стекает кровь и большими каплями падает на недавно вымытый Ниной пол. Капли шлепаются, как маленькие взрывы.
– Помогите! – прошептала рядом Наталья и зажмурилась.
Охранник с растерянным лицом неловко двинулся навстречу истекающему кровью посетителю и еще вокруг оглянулся, как бы спрашивая у притихшей аптеки, что теперь ему делать. С непривычки трудно убедительно изобразить из себя Рембо, даже если все ждут от тебя именно этого!
Окровавленный мужик оторвал руку от щеки – кровь полилась сильнее. Он досадливо смахнул ее ладонью, и она потекла у него по руке, прямо за белую манжету рубахи. Его качнуло – все ахнули, – он схватился за белую стену и устоял.
Потом обвел всех взглядом и рявкнул неприязненно:
– Ну?!

* * *

Мика задумчиво положила на стеклянный стол трубку и посмотрелась в зеркало.
Трубка ее расстроила, а зеркало порадовало.
В трубке никто не отвечал, хотя должен был, а в зеркале отражалась она сама и девушка, которая укладывала ей волосы. Мика очень любила, когда ей укладывают волосы, и вообще парикмахерские она любила.

Обязательно загляните на сайт - hozshop.com.ua, только там самая качественная бензопила по разумной цене.

– Ну ладно, ладно тебе! Тяпа! Угомонись уже! Хорошая, хорошая Тяпа!.. Я ее на улице подобрал два года назад. Умная, хорошая Тяпа!
Ольгу отпустило. Она боялась, что Тяпа окажется стаффордширским терьером.
…Потом Ольга сидела, вцепившись в подлокотник дивана, и пыталась вести светскую беседу – что то там про работу, про пресс конференцию, про даму из глянцевого журнала, задававшую Барышеву какие то там вопросы насчет костюмов и автомобилей, которые он предпочитает… Барышев никакой дамы не помнил, он их вообще не очень запоминал, дам то, даже тех, с которыми спал. У него работа, все время работа, ничего, кроме работы, только делом голова занята, не до амуров. Ольга улыбнулась:
– Я ваша сестра близнец, Сергей Леонидович. Ни на что меня, кроме работы, не хватает.
Сестра! Вот еще, глупости!
Барышев изо всех сил старался изображать радушного хозяина. Он и кофе сварил, и вино открыл, и сыр какой то вытащил из холодильника. А сам думать ни о чем не мог, кроме того, как бы ему… Как бы ее… Да к черту кофе этот, господи! Схватил, прижал, впился в губы – крепко, почти зло. Сестра! Придумает же!
…В середине ночи Тяпа, изгнанная из спальни, принялась так завывать и скулить за дверью, что пришлось ее впустить. Тяпа немедленно вскочила на постель и угнездилась рядом с Сергеем, зыркнув из под косматой челки на Ольгу взглядом победительницы. Ольге стало смешно.
Она почесала Тяпу за ухом, вытянулась, положила голову Сергею на плечо:
– А я думала, девица на приеме…
– Что?
– Думала, ты с ней…
– Ты ошиблась. Я, как видишь, с тобой.
– Но у тебя же были какие то женщины…
– Были какие то, как не быть.
– А куда делась твоя жена?
– Ушла.
– А дети?
– Что дети?..
– Я просто не поняла тогда, в ресторане… Ты жалеешь, что их нет, или радуешься?
– Не знаю…
Бабушка Барышева всегда говорила: человек не может жить как мустанг. У человека должны быть семья, дом и полный набор мещанских ценностей – лампа над столом, чайный сервиз, розовощекие детишки. Да, еще елка на Новый год и кулич на Пасху. Наверное, это хорошо – кулич на Пасху. Но с каждым годом Барышев все яснее понимал: он то как раз мустанг. Никакой лампы над столом не будет. И никакого кулича.
Ольга прижалась, зарылась носом ему в шею:
– Знаешь, я тебя боялась до смерти. Ты со мной так разговаривал, что я чуть в обморок не падала. Я тебе даже звонила однажды. Бросила трубку, как только ты сказал «алло».
– Знаю. Я тогда сидел на совете директоров. Ты позвонила, у меня совет идет, а я ни хрена не слышу, сижу и думаю, как бы мне тебя… что бы мне с тобой…
Он не знал, как это сказать. Мальчики из хороших семей не умеют этого говорить словами. Поэтому Барышев замолчал, притиснул Ольгу к себе и все ей очень наглядно продемонстрировал – и как бы ему ее, и что бы он с ней…

* * *

– Дим! Держи приглашение!
Ольга положила на стол Грозовскому конверт.

( Read more... )

– Ну, не въехал же!
Он что, улыбается? Ему весело, что ли?
– Не въехал по чистой случайности! Вы что, только вчера права купили?!
– Права я купил десять лет назад, уважаемая, – сообщил мужик все тем же ровным голосом. – Но сегодня я без водителя, а сам ездить давно отвык.
– Ну так ходили бы пешком!
Ольгу уже тошнило от этого чванливого тормоза. Человек вообще ничего не соображает, то есть вообще ничего! Невероятно!
– Я учту ваши замечания, – пообещал мужик. Кивнул ей на прощание с вежливой улыбочкой и удалился, оставив Ольгу лютовать на стоянке.
…Встреча с Николаем Ивановичем, директором по рекламе «Строймастера», в который раз оказалась пустой тратой времени. Директор был человеком старой, еще советской закалки, новых веяний не понимал и не принимал, упирался рогом и все Ольгины предложения считал легковесными, не соответствующими уровню компании. Прощаясь после двухчасовой беседы, Ольга улыбалась, конечно, и обещала учесть все его пожелания, но про себя искренне желала этому старому тугодуму немедленно провалиться сквозь землю.
Призвав на голову директора все мыслимые и немыслимые несчастья, включая такие распространенные кары небесные, как глад, мор и нашествие саранчи, Ольга направилась к машине.
Долговязый мужик в костюме, на которого она наорала с утра, видел в окно, как эта сердитая девица садится в машину, как выруливает со стоянки. Он поморщился, нажал кнопку селектора, дал секретарше распоряжение немедленно найти замену заболевшему водителю и попросил кофе.
Секретарша бесшумно появилась в кабинете, поставила на стол поднос со свежесваренным кофе:
– Сергей Леонидович, к вам Николай Иванович по поводу рекламных буклетов. Примете?
Но Барышев своего зама по рекламе принимать не стал. Пусть сам разбирается. Еще не хватало гендиректору лично заниматься какими то буклетами.

* * *

По дороге в кабинет Ольгу перехватила Дарья:
– Оль! Поговорить надо. У меня проект по детскому питанию завис, Бойко не справляется.
Ольга кивнула:
– Заходи, говори. Только по быстрому. У меня в два встреча.
– Да я, собственно, все сказала. Вот эскизы Вадима. Сама посмотри.
Ольга отпустила Дарью, посмотрела эскизы. Эскизы никуда не годились. Ну что ж, Вадим. Видит бог, ничего личного. Просто пора платить по счетам.
Ольга нажала кнопку селектора и попросила вызвать к ней Бойко.
Через минуту в дверь постучали, вошел Вадим, плюхнулся в кресло:
– Привет!
– Привет, Вадик.
– Чего вызывала?
– У меня есть для тебя сообщение, Вадим. Ты уволен.
Бойко похлопал глазами, открыл рот. Потом снова закрыл и опять открыл, привстал в кресле…
– Я… не понял.

( Read more... )

Вчера, увидев Стаса возле дома, она так перетрусила и растерялась, что потеряла дар речи. Слава богу, он сам начал разговор – что, мол, есть дело, надо кое что обсудить, специально, мол, приехал, и все в таком роде. Это дало ей время прийти в себя. На предложение Стаса подняться к ней, выпить кофейку и побеседовать спокойно Ольга назначила бывшему мужу встречу в конторе, в два часа дня, и предупредила, чтобы не опаздывал. Кое как ее хватило на то, чтобы войти в подъезд с прямой спиной, а потом уж, в лифте, тихонечко сползти по стенке.
Теперь она была в полной кромешной панике. Не понимала, чего Стас приперся, боялась, что он закатит скандал прямо в офисе…
Когда Грозовский вернулся с пробежки – раскрасневшийся, довольный, пахнущий свежим осенним воздухом, – Ольга сидела посреди спальни с туфлей в руке, тупо на эту самую туфлю уставившись. Дверь гардеробной была распахнута, на кровати и в кресле громоздились ворохи тряпья – какие то платьица, костюмчики, кофточки, черт еще знает что.
Грозовский принял душ, вернулся в спальню. Ольга так и сидела с туфлей в руке. Нет, это просто невозможно! Он решительно вытащил из первой попавшейся кучи какие то брючки, водолазку, сунул Ольге в руки:
– Одевайся.
Она выпустила наконец свою туфлю, посмотрела на него:
– Спасибо, Дим. Что то я расклеилась. Извини. Уже все. Порядок.
…Грозовский выгнал из гаража машину:
– Давай. Залезай.
Ольга покачала головой:
– Я на своей. Мне еще в «Строймастер» надо. Мы же все никак рекламную концепцию не утрясем.
– Уверена, что сама поедешь? По моему, ты все еще в обмороке. Может, тебя отвезти? Или такси вызовем?
– Нормально все, Дим. Не волнуйся. Правда.
Ольга пошла к машине, села за руль, медленно выехала со двора.
…«Строймастер» сидел где то у черта на рогах, на Каширке. Там у них были производственные корпуса и главный офис. Огромная территория напоминала стройплощадку.
Перед офисом имелась небольшая стоянка – практически пустая. Ольга свернула на первое попавшееся свободное место и чуть не поцеловалась со здоровенным джипом, который, выскочив незнамо откуда, на полной скорости подрезал ее и влез на то самое место, которое присмотрела Ольга. Взвизгнули тормоза, машину тряхнуло. Слава богу, кажется, все целы.
Ольга, злая, как гарпия, выскочила из машины. Идиот! Что они себе думают, эти упыри на джипах! Слепой? Просто даун?
Из джипа неторопливо выбрался долговязый, коротко стриженный мужик в дорогом костюме.
– Вы с ума сошли?! – Ольга накинулась на мужика. – Вы что? Не видите?!
Мужик посмотрел на нее холодными серыми глазами:
– Что то случилось?
Обалдеть! Он что, действительно идиот?!
– Да! Случилось! Вы мне чуть машину не разбили! Вы не видели, что я уже паркуюсь?! Вам обязательно в эту дырку надо было влезть?!
Мужик невозмутимо пожал плечами:
– Мне, в общем то, совершенно все равно, в какую. Это место было ближе всего.
Ольга аж задохнулась от возмущения:
– Ближе?! Ближе?! Да вы…
Мужик захлопнул дверцу машины.
– Послушайте, что вам от меня нужно? Или вам места не хватает? Вон его сколько!
– Вот именно! А вы чуть в меня не въехали!

( Read more... )

Ольга подхватила чемодан:
– Ну все… Надь! Ну ты чего? Не реви, я ненадолго, вернусь скоро.
Надежда хрюкнула носом. Она не верила, что Ольга скоро вернется. И очень надеялась, что она не вернется вовсе. То есть Надежда, конечно, будет скучать, и все такое, и вообще, такой подруги, как Ольга, у нее не было, такая подруга раз в жизни бывает, да и то не у каждого. Но Надежда свято верила в Ольгин талант и в то, что таланту этому место никак не в их родном захолустье, а как минимум в столице. А там и до Парижа рукой подать. Как у них это называется? Мормантр? Нет! Мон матер! Или по другому? Ну, неважно. Главное, не реветь на вокзале. Вот придет домой – и там уж вволю наплачется.
– Ты если не вернешься – так хоть пиши, ладно?
– Ладно, – Ольга кивнула. – Если не вернусь, напишу. И ты тогда ко мне приедешь. Надя, ты удивительная женщина. Я больше таких не знаю. Если бы не ты, я бы… пропала. Совсем пропала.
– Ну ладно, ладно… Перестань. Нечего тут устраивать прощание славянки. Не на Северный полюс уезжаешь.
Надежда сердито смахнула набежавшие слезы.
– Иди в вагон, а то без тебя уедут!
Через минуту поезд тронулся и вскоре скрылся вдали.

* * *

Утро добрым не бывает, факт. Особенно – в понедельник.
Генеральный директор рекламного агентства «Солнечный ветер» Дмитрий Грозовский пребывал в самом что ни на есть мрачном состоянии духа. Он шваркнул на стол эскизы рекламы йогуртов. Несколько листов спланировали на ковер. Никуда не годится! Черт бы взял совсем эти йогурты! В жизни их не любил, и не зря. Всю кровь выпили.
Дима откинулся в кресле, потер затекшую шею, нажал кнопку селектора:
– Дарью ко мне. Живо!
– Минуточку, – пискнуло из селектора.
А секретаршу то, похоже, надо будет искать новую. Эта… как ее? Дина? Не справляется Дина с работой. Большая ошибка нанимать секретарем грудастую длинноногую девицу с неоконченным высшим. Но он эту ошибку раз за разом совершает. А в результате в офисе бардак.
В дверь постучали. Дима крутанулся в кресле:
– Дарья, заходи, я не голый!
Дарья – высоченная, худющая, в немыслимых красных очках – вошла, уселась напротив, сверкнув кружевной резинкой чулка.
– Откуда я знаю, может, как раз в этот момент ты голый!
– И не мечтай даже!
Дарья глянула поверх узких очков:
– А ты чего такой злой то?
– Я добрый! Я, черт возьми, добрее всех! Я как папа Карло впахиваю за все агентство, а мне приносят это?!
Носком ботинка он указал на валяющиеся по полу эскизы.
– Это твой отдел наваял? Про йогурты?
– Если про йогурты – то мой. – Дарья присела на корточки и принялась собирать с пола рисунки.
– Твой, значит. Скажи, пожалуйста, ты действительно считаешь, что это можно назвать работой, да? То есть нормальной работой, я хочу сказать?

Если вас интересует пенопласт по разумной цене, обязательно зайдите на - www.vvr.by, качество просто супер!

Оригинал взят у anfin</lj> в Ян Марти - Я люблю тебя

Она принесла из сушильни стираное белье, разложила на кровати. Может, в шкафу заодно убраться? А то там черт ногу сломит, в шкафу этом. Где то у них был рулон оберточной бумаги? Надежда притащила из упаковочного «на всякий случай». Полки застелить, что ли?
Ольга достала из угла бумагу, расстелила на полу, открыла дверцы и критически осмотрела содержимое их, как Надежда выражалась, шифоньера. Чего только нет! Даже картонная шляпа канотье с бумажной розой – Надежда ее сама клеила для выступления драмкружка. А это что за сверток на нижней полке?
Ольга вытащила сверток, развернула холстинку, и на пол посыпались кисти, тюбики с краской, пастели… Бог ты мой, да это же ее кисти и краски! Все это Григорий Матвеевич сунул в чемодан перед самым отъездом и наказал рисовать. А она затолкала сверток в шкаф, да и забыла про него.
Ольга опустилась на колени, вдохнула запах красок, подняла с полу черный угольный карандаш. Карандаш привычно лег в руку. Странное, почти забытое ощущение из прошлой жизни… Провела карандашом по разложенной по полу бумаге. На шершавой серой поверхности появилась загогулина. Ольга провела еще раз, посмотрела и поставила две жирые черные точки. С бумажного листа на нее глянула веселая маленькая собачка, похожая на фабричную Жульку. Ольга черкнула еще пару раз, и рядом с Жулькой нарисовалась мисочка, а в мисочке – здоровенная мозговая кость. А Ольга уже рисовала будку, и полосатого котенка на крыше, и грачей на березе… Впервые за много лет ей отчаянно захотелось рисовать. Все равно что – деревья, людей, мастера цеха Павла Семеновича, собаку Жульку, кошку Марусю, тарелку с пирогами, чайник с треснувшей крышкой – неважно… Главное – водить карандашом по бумаге, разводить краски, накладывать мазок за мазком…
Ольга остановилась, только когда совсем стемнело. Зажгла свет, глянула на часы. Батюшки светы! Половина девятого! Надежда скоро вернется, а у нее – полный кавардак! Шкаф как был не разобран, так и остался, зато весь пол – в рисунках, набросках, эскизах…
Ольга торопливо свернула рисунки в трубочку, затолкала за шкаф. Вытряхнула из обувной коробки, где у нее хранилась всякая ерунда – нитки, ножницы, изолента и другие вещи, которые могут пригодиться в хозяйстве, – бережно уложила туда карандаши и кисти. Коробку задвинула подальше, на нижнюю полку, к самой стеночке.
С тех пор Ольга полюбила воскресенья. Проводив Надежду, она доставала кисти и жадно, со страстью, рисовала весь день напролет.
…Весна пришла поздно, зато теплая и дружная. Снег стаял за несколько дней. В начале недели на дворе еще лежали грязные снеговые кучи, а к выходным на газоне уже пробивалась свежая травка. Фабричные принарядились, сменили темные зимние пальто на веселые плащики, самые смелые уже щеголяли в туфлях на тонкий чулок. Ольга перемыла в цеху окна, и теперь там даже по утрам было ярко, солнечно, и – странное дело! – входя туда со своим неизменным ведром и шваброй, Ольга радовалась этому солнцу, и утру, и весне. Она по прежнему скучала по детям, она по прежнему ни о ком другом думать не могла. И ночные кошмары никуда не делись, и слезы в подушку. Но она начала верить, что все еще может получиться. Что, может быть, ей удастся скопить денег, найти хорошего адвоката и добиться разрешения хотя бы видеться с детьми – о большем она пока боялась мечтать.
И совершенно неожиданно жизнь, повернувшаяся было совсем уж к лесу передом, а к Ольге – наоборот, начала ей улыбаться.
Ольгу вызвали в профком и предложили путевку в профилакторий – вроде как поощрение за отличную работу. Ольга подозревала, что без Надежды тут не обошлось, но та отнекивалась и делала такие невинные глаза, что Ольга в конце концов от нее отстала.
В профилакторий она не поехала, конечно. Путевку давали бесплатную, но две недели отдыха никто ей оплачивать не будет. А Ольге позарез были нужны деньги на адвоката. Она ужималась, как могла, экономила на еде, штопала дыры на колготках, мыла голову детским мылом, потому что оно самое дешевое, а из транспорта пользовалась только бесплатной фабричной развозкой. Но скопить все равно удавалось мало. Пачка купюр, запрятанная в шкафу под стопкой белья, оставалась до обидного тоненькой. Каждый раз, пересчитывая свои накопления, Ольга тяжело вздыхала, прикидывая, сколько времени понадобится, чтобы набрать нужную сумму.
Однажды она чуть не сошла с ума, не найдя денег в привычном месте. Ольга металась по общежитию с дикими глазами, выпытывала у вахтера, кто входил, но вахтер, конечно, никого подозрительного не видел. Когда Надежда вернулась со смены, Ольга в три ручья рыдала, зарывшись в подушку.
– Оль? Ты чего? Умер кто то?
Надежда всерьез заволновалась.
– Не е ет… Нас обворовали… Меня то есть…
– Как обворовали?!
Надежда опустилась на стул.
– Ну ка, живо вытирай слезы, выпей воды и все по порядку рассказывай!
Ольга, икая и хлюпая носом, принялась рассказывать, как сунулась пересчитать деньги, а там – пусто!
Надежда взглянула на Ольгу и расхохоталась:
– Ну, Оль, ну ты даешь! Ну кто ж деньги в белье прячет?! Курам на смех! В белье первым делом залезут, ты что, не знаешь? У нас замки то – одна видимость! Скрепкой можно открыть! Погоди ка…
Надежда полезла под кровать, пошебуршала там и извлекла на свет божий старый войлочный Ольгин ботинок.
– На, держи! – Она сунула ботинок в руки оторопевшей Ольге. – Ну что ты хлопаешь глазами? Тут твои денежки, я их в ботиночек перепрятала, чтобы никто, не дай бог, не попер!
…Профкомовскую путевку в итоге отдали какой то многодетной Наталье из красильного цеха. Зато в конце месяца в бухгалтерии Ольга получила на целых пятьсот рублей больше обычного, потому что Павел Семенович, оказывается, выписал ей премию.
Но на этом чудеса не кончились. Как то под вечер – Ольга уже легла, а Надежда сидела на кровати в позе спящего льва, исключительно полезной для похудания, и накручивала бигуди – в комнату ворвалась Клава с третьего этажа и сообщила, что Громову с утра срочно вызывают в кадры. Ольга первым делом решила, конечно, что ее увольняют, сокращают или урезают зарплату. Всю ночь не могла уснуть, ворочалась и ломала голову, как быть, если ее таки выгонят с работы.
Но выяснилось, что выгонять ее никто не собирается. Совсем наоборот.
– Громова! Ты заявление на швею подавала, – кадровичка заглянула в бумаги.
– Подавала. Только это давным давно было…
– Ну так оформляйся тогда, если не раздумала. У вас в швейном место освободилось – Буданова в декрет уходит. Павел Семенович тебя порекомендовал.
Ольга чуть на месте не подпрыгнула. Швеей?! Господи, да это же… Это же зарплата чуть не в два раза больше! И никаких больше ведер, никаких мокрых тряпок!

( Read more... )